Женщина-адвокат и переводчик-гей сходятся в одной пространственной точке на несколько минут, чтобы разойтись в разные концы сюжета. Ее преследует некто, чьим интересам она помешала, и в скором времени ее ждет роковой финал. Он же, отчего-то пораженный их случайным знакомством, бросит работу, начнет пить, слетит с катушек, изобьет любовника, разнесет квартиру и покончит с собой...

Алексей Дубинский
13 ноября 2003

Дебютная лента московского кинокритика Михаила Брашинского простыми зрителями была пропущена мимо ушей (впрочем, на них она и не рассчитывалась), но зато иным критикам основательно попортила кровь. Развернувшаяся на страницах "Искусства кино" баталия вокруг "Гололеда" свелась к следующему: друзья-коллеги Брашинского написали восторженную статью "Фильм-гололед", где лента была признана шедевром покрепче годаровских и хичкоковских, а другие коллеги, возможно, хорошо знакомые, но не столь дружелюбные, в ярости разнесли кино не просто на куски, а на мелкие атомы. Читать все это было намного интересней, чем смотреть сам фильм. Не лучший симптом.

Считается, что критик, который начинает не только писать о кино, но и снимать его, крепко подставляется. Потому что попробуй разгроми потом чужой фильм, если у самого получается не лучше. Это неверно абсолютно - еще Умберто Эко в "Записках на полях "Имени розы" указывал, что из средних художников зачастую получаются отличные теоретики-искусствоведы. Брашинский - очень хороший критик, который зачастую смотрит и видит намного дальше своих коллег. Но большая насмотренность критика способна подвести - можно любить годаровский монтаж, но нельзя механически повторить его, в надежде, что родится нечто новое и свежее. Я в "Гололеде" вижу неплохо сделанную форму, но не чувствую тепла содержания. Настолько неочевидны и умозрительны внутренние связи между сценами и героями, настолько неощутима трагедия мужчины, случайно столкнувшегося с якобы потрясшей его незнакомкой, что только при большом уважении и дружбе с режиссером можно закрыть глаза на всю эту умозрительность. Фильм порождает столько неудобных вопросов, сколько не порождал ни один, даже самый слабый опус Годара. От запрограммированного триллера в первой части становится неловко - неуловима и непонятна одиссея героини по заледеневшей Москве: кто, кого, куда и зачем? Триллер должен пугать, а не оставлять в недоумении, разве нет? "Гололед" вызывает одну лишь стойкую ассоциацию - вовсе не с шедеврами Хичкока и Годара, сколько с другим манерным (тоже дебютным) опусом Романа Прыгунова "Одиночество крови" - по-моему, близнецы-братья.