Алексей Дубинский
16 октября 2003
Действие фильма разворачивается в трех временных пластах. Пласт первый - бизнесмен ищет убийцу. Пласты второй и третий - флэшбеки, по общему хронометражу не уступающие первому. Мы видим главных героев в годы их школьной молодости, попутно отмечая, какой редкостной гадиной уже тогда был убиенный, и, собственно, из дневниковых записей узнаем о событиях, предшествовавших его смерти. Дабы зритель, не дай бог, не запутался, где и что, все флэшбеки поданы оригинальным способом. Прыгаем на полвека назад - получаем размытые, импрессионистки-пуантилистские картинки с заторможено-дерганным изображением. Читаем дневниковые записи - все видим исключительно в кашированном виде - каждый кадр, каждый план, каждое лицо, абсолютно все получает свое умопомрачительное каше: треугольное, прямоугольное, квадратное, снизу, сверху, на пол-экрана или на самую его четверть. Представьте: к Вадиму подходит мать и дает пощечину. За эти полминуты на ней со скоростью светомузыки меняются попеременно два наряда. А, собственно, зачем понадобилось эта бликующая сценка - чтобы подчеркнуть свойство бизнесменовой памяти, уже не способной удерживать мельчайшие детали?
Кто-то скажет "это стиль такой", я же получил на два часа отвратительное, утомляющее раздражающее изображение, испорченное экспериментаторскими выходками оператора и монтажера. Безусловно, все это сделано с ведома режиссера, и мне остается жалеть, что Дмитрий Месхиев, даривший минуты удовольствия на предыдущих лентах, отнесся к новому опусу не иначе, как к откровению. Хотелось шедевра, получили убогий эксперимент над экранной поверхностью и до колик в животе претенциозную историю.
По всем правилам, нехорошо выдавать финал фильма, претендующего на детектив. И не буду, походя отметив, что детектив этот намеренно ложный, в духе, так сказать, Антониони. Или лучше Достоевского. Из него торчат сюжетные петли, из него вырастает драма, замешанная на комплексе психологических, нравственных и религиозных проблем. Только придвинется на кухне Вадим к своему набожному братцу и запоет с ним, есть ли Бог, нет ли Бога, милосердие-немилосердие, сострадание-несострадание - и быстро все вспоминаешь: и "достоевски" отрегулированную басню о загубленной Вадимом в молодости душе, и Свидригайлова, и Ставрогина, и Карамазова Ваню. А собственно, кто такой этот Вадим, чтобы получить звание современного "человека из подполья"? Что мы знаем о нем, помимо того, что в юности он стихами увлекался и разбойными нападениями, а став постарше, блудил направо-налево, занимал и тратил деньги чужие, а потом не отдавал? Правда, судя по дневнику, мысли думал серьезные, но при том банальные совершенно, у того же Достоевского определенно подсмотренные (оттого и ставшие банальными). Но какое право он имеет ставить моральные эксперименты, какую такую великую истину постиг, чтобы брата в свои игры втягивать?
Нет за главным героем Месхиева и сценариста Володарского ни грамма жизненной правды, нет ее и за прочими героями - Максимом, его приятелем-бандитом, братом Вадима. Есть лишь приторно-сглаженные ситуации и сцены - чего стоит хотя бы финальное примирение Максима и Вадимовой любовницы. Есть и как всегда отличные актеры Кузнецов, Шакуров и Чиндяйкин, получившие в свое ведомство плоских персонажей и убитые неоправданными амбициями талантливого постановщика. |
