Алексей Дубинский
3 ноября 2005

Герои Годара знакомятся на уроке английского. Учительница предлагает перевести монолог Джульетты с родного на оригинальный, и режиссер иронично высвечивает суть nouvelle vague, переводившей образы забугорного (преимущественно американского) масскульта на язык нового искусства и затем, на голубом глазу, выдававшей их за тот же (преимущественно американский) стилизованный масскульт. Но в Банде… новые Пуакары Годара явились будто из американского криминального чтива (неотъемлемый атрибут – бульварная книжонка в качестве первоисточника), однако живут теперь не в условном пространстве «нуара», а в конкретных парижских 60-х – с любовно, едва не документально запечатленной очаровательной топонимикой (вплоть до вплывающей в кадр вывеской «Новая волна»), естественным жизненным потоком, прогулками по улочкам и пробежкой по Лувру.

Банда… еще и самый чистый по киноязыку фильм Годара, где формальные приемы – от рваного монтажа до «выключенного» вдруг звука – не только режиссерская самоцель, потому что не мешают следить за историей любовного треугольника, где чувства героев необязательны, ограбление бессмысленно, а смерть случайна. Прямо по центру фильма случается танец трио (вдохновивший, говорят, Тарантино на твист Винсента и Мии), под конец которого пустотелые друзья бросают партнершу, и Одиль еще механично движется в ритме. Это суть творений гения nouvelle vague – танец, танец, падение, тишина, выстрел, смерть – и годаровский меланхоличный комментарий за кадром...